Юрий Филатов вставил ключ в замочную скважину и дважды повернул его против часовой стрелки. Каждый поворот ключа сопровождался легким щелчком механизма. Замок здесь был особенный – не в смысле повышенной секретности или прочности ригеля, а просто потому, что его пружина издавала едва различимый звон всякий раз, когда в замке поворачивали ключ. Этот звон, похожий на звук невзначай задетой гитарной струны, Юрий помнил с детства, и теперь, услышав его, испытал приступ легкого головокружения, словно невзначай ступил на самый край крыши высотного здания.

Он толкнул обитую потрескавшимся от времени дерматином дверь. Медные головки декоративных гвоздей, которыми был прибит дерматин, совсем потемнели, а кое-где были тронуты бледной зеленью окисла. Старые петли издали ноющий скрип. “Надо бы смазать”, – рассеянно подумал Юрий и тут же забыл об этом.

Сколько он себя помнил, в крохотной прихожей всегда царил полумрак. Темно здесь было и сейчас, и из этой темноты тянуло сухим теплом и тяжелым сладковатым запахом – не то ладана, не то восковых свечей, не то еще чего-то, имеющего непосредственное отношение к церкви. Втянув ноздрями этот приторный аромат непоправимой беды, Юрий непроизвольно вздрогнул, как от пощечины, и торопливо полез за сигаретами.

– Горе-то какое, – нараспев проговорила, почти пропела у него за спиной соседка, у которой он взял ключ.

– Да, – глухо сказал он, не донеся до рта сигарету. – Спасибо, тетя Маша.

– Да за что спасибо-то? – все тем же причитающим голосом, резавшим слух Юрия, как битое стекло, сказала соседка. Она была пожилая, полненькая, сплошь седая, круглая и крепенькая, как колобок. – Ты, Юрик, если что, заходи. Приготовить там или прибраться…