По склонам холма растекались деревья — дубы, кедры, сосны. Под ними протянулся луг, серебристо-серый в лучах луны и расцвеченный желтыми пятнами там, где на траву падал свет. По другую сторону от дома земля была не возделана, деревья росли редко. Из окна открывался вид на темное ночное море, окаймленное длинным мысом.

На террасе работал Феликс. Перед ним в несколько рядов горели свечи, в их сиянии он стоял за мольбертом и писал, склонившись к полотну.

Артия подъехала и остановилась. Феликс, не поднимая головы, приветственно поднял руку.

— Погоди, закончу эту деталь…

Она сидела на лошади и смотрела на него, Феликса Феникса, своего красавца мужа, который спас ее от виселицы. Его уму и храбрости она обязана жизнью.

Счастлив ли он сейчас?

Она не была уверена. Откуда ей знать? Ведь они такие разные. Он с головой ушел в работу, рисует чудесные портреты и пейзажи. Написал даже Артию на черном коне. (Теперь эта картина висит в Ландоне, в Республиканской галерее.) Но Артия назвала своего коня Бушприт. Этим всё сказано. Феликс никогда не любил моря, а теперь и подавно забыл о нем. Но Артия — другое дело. Море стало ее кровью и плотью, въелось в волосы и кожу.

— Посмотри, — сказал он, отступив на шаг от мольберта. — Нравится?

— Само совершенство. Как всегда.

— Ох, Артия. Не надо. Неужели ты и правда так думаешь? Не может быть.

Он стоял у картины, улыбаясь жене. Облако белых волос обрамляло его красивое лицо.

"Почему я не могу успокоиться? — с грустью спросила она у себя. — Почему не могу обрести счастье — здесь, с ним? Я жива! Надо радоваться хотя бы этому — я ведь чуть не погибла.

Артия улыбнулась Феликсу. Она его любит. Надо хотя бы сделать вид, что она счастлива.

— Что ж, сэр, пожалуй, вот это кружево выписано немного тонковато…

— Ты права.