Зачем мне, простому помещику, влезать в династические споры? Я был, по своему обыкновению, весел и пьян, буйствовал и развлекался в Белокаменной. На ассамблее много говорил, шумел, спорил. Обозвал фаворита императрицы срамным словом. Со мною, я уже говорил раньше, это бывает. Подумаешь, выражался! Вот за этакий пустяк меня, русского дворянина, со скандалом и турнули из Петербурга. Так я завсегда был по молодости горяч. Но я же русский человек, не голландец какой или швед! Одних дуэлей на моем счету была целая дюжина! И вот сослали не за поединок, не за дебош в присутственном месте, а — подумай только! — за дерзкие слова, сказанные против полюбовника царицыного Гришки Орлова. Скрутили руки, в кибитку сунули. Надеялся, что не на гауптвахту, до дому везут, в имение, ан нет, дело повернулось гораздо хуже. Прямо из зала собрания в ссылку направила меня государыня императрица, чтобы ее любимцу больше никогда и никто не смел и слова поперек сказать.

Попал я на окраину империи, на Камчатку. Об этих краях я никогда раньше и не слыхал! Казалось бы, терпелив человек, ко всему привыкает, но вышло иначе. Среди ссыльных родился заговор, а главным зачинщиком бунта стал поляк Мориц Беньовский. Кем он только в жизни не был, вроде бы даже иноземной службы бывший полковник. Только я склоняюсь к мысли, что он, скорее всего, обыкновенный проходимец. Этот полячишко подлый придумал манифест сочинить, что, мол, присяга императрице была незаконной! Объявили мы в ту смуту Павла Петровича законным императором, об этом заранее у Беньовского грамотка была заготовлена и зашита за подкладку! Народ смутили и подбили на выступление, во время бунта разбили морды служивым и торговым мужикам, немало прочего чиновного люда покалечили. Дальше еще хуже, убили мы коменданта Камчатки, капитана Нилова, захватили галиот «Святой Петр» и подались в дальние странствия. Набралась нас сотня человек за счастьем плыть, искать его неведомо где, за тридевять земель. Слыхали мы про остров справедливости, что стоит посреди моря-океана.