За послушание они позволяли съесть котлету или хлеб, тщательно прожевывая, без суеты. Правая бросала в рот кусочки, левая по окончании трапезы смахивала крошки с моей дрянненькой бороденки. Как у нас повелось, я благодарил за кормежку, шаркая ногой:

- Спаси-ибо родненькие! Очень было вкусно! О-очень!

Руки страсть как любили изъявления благодарности, и я пользовался этим, чтобы подольститься к ним, задобрить. Ну как не подольститься к тому, кто сильнее, кто может в любой момент шею тебе свернуть? И что стоит чуточку прилгнуть, если жить хочется?

Скажете: аморально - не поверю. Вот у поэта Пушкина сказано: "Шуми, шуми, послушное ветрило..." Как жизнь знал, а? Недаром был монархом обласкан - по золотому, говорят, за строчку получал. Жизнь - она из самых обычных, к послушанию склонных людей скомпонована, из пыркиных, если угодно. И это правильно, потому как могущество всякой державы на послушании основано.

Нас плюрализмом не проймешь! Я - плоть от плоти своего народа, потому и:

- Спаси-и-бо за кормежку! Никогда ничего подобного не ел!

...Так я скитался по старым районам Питера: здесь легче укрыться от милиции - масса проходных дворов и нежилых домов. Охота за лампочками постепенно сделалась основным занятием, перед которым померкли прочие антиобщественные выходки. В оправдание скажу, что похищенные лампочки я уничтожал, не допуская мысли о спекуляции ими.

Руки внушили мне азарт. Я - сперва из подхалимства, потом из интереса начал подсказывать им, где можно поживиться. Увлекательнейшая игра! Что-то в ней было высокое, вдохновенное, поэтическое даже. Остроту охоте придавала опасность быть пойманным. И ведь ни разу не поймали!

Я гордился своей неуловимостью и совершал чудеса ловкости. К их числу можно отнести: похищение двух лампочек из туалета Русского музея и одной, стосвечовой, из приемной директора бани.

Эти подвиги как-то незаметно, исподволь навели на мысль; а хорошо бы вывинтить лампочку... в Сенате! Как и все, непосредственно связанное с творчеством, эта мечта необъяснима.