Где-то к полуночи угрызения совести перестали терзать Тюльпанова, не очень-то жалостливого по натуре. «Какого черта я маюсь, — подумал он, — в конце концов, все идет как надо. Мы с Вайлем разнюнились, посочувствовали Ляпидусу, а сочувствовать надо тем несчастным, кому пришлось бы читать его опус, — это ведь все равно что жевать бывшую в употреблении жвачку. К тому же бумага, печать, накладные расходы… Да при чем тут бумага! Ляпидус своей пустопорожней стряпней отнимает у людей драгоценное время, он злостный расхититель мозговых клеток и, значит, враг общества.

Куда хватил, — урезонил себя Тюльпанов, — так уж и враг! А кому велят изучать творения Ляпидуса и ему подобных? Пусть себе лежат на полках и собирают пыль… Если б так, если бы на них стояло клеймо: „Халтура!“ Напротив, скорее всего и обложка будет завлекательная, и цена сходная, а уж по части названия и заголовков Ляпидус постарался, здесь он, надо отдать ему должное, большой искусник. Пробежишь глазами оглавление, схватишь без звука и, прижимая к сердцу, словно это „Три мушкетера“, побежишь домой в предвкушении встречи с прекрасным… Нет, Ляпидус доподлинно враг, поделом ему, Питон рассудил по-справедливости…»

На том сон сморил Тюльпанова. В причудившемся кошмаре Питон, на сей раз натуральный, как он запомнился с посещения зоопарка в детстве, легко проглотил тощее тело Ляпидуса и потянулся к Вайлю. «Почему меня, а не Тюльпанова? — взвизгнул тот. — Мы так не условливались!» — «Не огорчайтесь, Максим Максимович, — сказал Питон, — дойдет и до него очередь. Я его на десерт, как самого упитанного…» И Вайль исчез в бездонной глотке.