Вероятно, всё это отразилось на моём лице, потому что Густав лукаво ухмыльнулся, кивнул, подхватил скрипку - и заиграл. Господи, что это была за божественная музыка! Я не в силах её описать...

- Зачем же описывать? Сыграйте, - предложил я. - Сходим к вам за инструментом, и тогда...

На этот раз во взгляде Хартлента было столько испепеляющей ненависти, что я отшатнулся. Но эта вспышка была очень короткой, и маэстро продолжал:

- В этой мелодии слились все гармоничные звуки, какие только знает природа. Журчание ручья и трель соловья, шелест листьев в осеннем саду и мартовская капель, плеск морских волн и даже легчайшее дуновение ветерка там было всё. Но кроме того, кроме того - музыка! Музыкальные темы произведений великого Баха, Бетховена, Глюка, Паганини, Гайдна и Вивальди непостижимым образом вплетались в ритмический рисунок шедевра, сочинённого моим другом Дормоном и жили каждая своей жизнью. Я был совершенно сбит с толку, ошарашен и раздавлен. Я не представлял, как можно это сделать, учитывая абсолютную несхожесть музыкальных гениев человечества... хотя Густав сделал это! О нет, не подумайте, он не опустился до заурядного попурри. Это было его детище, творение Густава Дормона! И оно завораживало, заставляло забыть о месте и времени. Мечта, несбыточная, как поимка птицы счастья подхватила меня и унесла в поднебесную высь...

Произнося свой монолог, Хартлент закрыл глаза и раскачивался из стороны в сторону, как завороженный. Я видел незабываемые опыты знаменитых гипнотизёров и подумал, что спившийся скрипач гипнотизирует себя воспоминаниями о той чудесной мелодии. Как вывести его из сомнамбулического состояния, я не знал. Но только собрался предпринять кое-какие меры (вплоть до окунания головой в пруд), как маэстро открыл глаза и обернулся ко мне. По его небритым щекам текли слёзы.

- В общем, это было прекрасно. Когда же я спустился на грешную землю, то обнаружил, что лачуга пуста.