Признаться, это меня крайне удивило: было совершенно неясно, куда подевался Густав. Я грешным делом подумал, что он украл у меня деньги, но обшарив карманы, убедился, что кошелёк на месте и по-прежнему полон. Тогда что же произошло? Лачуга имела нежилой вид, нигде не было заметно ни малейших следов еды. Может быть, мой друг захотел раздобыть какой-нибудь снеди и угостить своего благодетеля? В таком случае, он зря волновался, ибо его шедевр ужасно растрогал меня, и на радостях я готов был закатить пир горой. Ещё бы! Вообразите, какой грандиозный успех меня ожидал после покупки партитуры! Поэтому я уселся поудобнее и запасясь терпением, принялся ждать. А Густава всё не было. Перевалило за полдень, дело шло к вечеру, а я всё сидел в одиночестве. И только когда совсем стемнело и мне сделалось жутко от царившей в доме тишины, я покинул лачугу. Я приходил туда ещё два раза, на следующий день и ещё через день, однако Густава и след простыл.

- Постойте, постойте... Как это? - удивился я. - Он что, совсем ушёл...

Хартлент сглотнул слюну, криво ухмыльнулся и с загадочным видом изрёк:

- Вот-вот, молодой человек, вы тоже не поняли. И неудивительно: я сам ничегошеньки не заподозрил за целых три дня!

Затем маэстро заговорил на удивление твёрдо:

- Я больше не мог тратить своё драгоценное время на ожидание Густава Дормона. В конце концов, он был больше заинтересован в продаже партитуры, чем я - в её покупке: ведь это он сидел без денег, а не я. Итак, я начал репетировать, собираясь выступить с концертом через неделю. Правда, мысли о печальной судьбе давнего друга одолевали меня днём и ночью, и даже во время репетиций мне не было покоя. Я просто не мог понять, никак не верил, что любовь к простой прачке и тоска после её кончины преломились в сознании безвестного учителя музыки столь чудесным образом, что он создал бессмертный шедевр. Я просто сходил с ума и в конце концов попробовал воспроизвести по памяти хотя бы несколько фрагментов услышанной музыки.