Это единственное, о чем он мог думать на вонючем соломенном тюфяке в бараке еще долгое, долгое время спустя. Только потом он припомнил, что за два дня до побега ему исполнилось двадцать три года. Пока они готовились бежать, он и не думал ни о чем подобном, им было не до того. Он имел все шансы остаться двадцатитрехлетним навсегда. Другие и остались.

   Другие остались в жирном черноземе Украины. Другие остались в песчаной почве Аржелеса, гнилого и голодного места. Все началось там.

   ...Вано застучал кулаком по нарам. Простуженным, сиплым голосом выругался по-армянски и продолжал:

  -- Вы что, не понимаете, нас здесь морят! Половина нашей партии уже с цингой, умерло десяток человек, а ведь мы тут всего два месяца! У нас нет выбора!

  -- Целых два месяца. - Антон поднял ввалившиеся глаза к потолку землянки. Впрочем, точнее будет назвать ее норой. Песок лежал на полу тонким слоем, как его ни убирай. Антон ослабел сильнее всех четверых, у него уже шатались зубы. У Вано, южанина, непривычного к промозглой сырости Европы, по ночам опухала нога. Тогда он просыпался, тихонько скрипя зубами, чтобы не перебудить остальных. Коля, восемнадцатилетний паренек из Тирасполя, попавший в плен в первую неделю войны, и Виктор, самый непонятный из их маленькой группы, еще держались, но та печать, что ложится на лица подневольных и голодных людей, тоже исказила их черты.

  -- Сейчас, ког-ыда половину охраны махом отправили на фронт, есть надежда. Ни-ильзя, ни-ильзя упускать такой шанс! - в минуты возбуждения у Вано в голосе прорывался заметный акцент. Надежда была, если сказать честно, дохлая, но все кивнули, соглашаясь. Каждый считал, что лучше уж рискнуть головой, чем уйти в землю от работы на немцев. Они надеялись, напав на охрану, разжиться оружием и постараться найти помощь у французов, ненавидящих нацистов. Значит, завтра...

   Все долго лежали без сна. Антон глядел в земляной потолок и ощупывал языком зубы, обманывая себя, что они не качаются.