Потом, чтобы не думать о завтрашнем, вспомнил давнее, родное. Как работал счетоводом в родном Брянске, как жена его Маша, миловидная, простодушная женщина в сером с цветами ситцевом платье, вечером после работы встречала его у палисадника их одноэтажного деревянного домика, и, странно, эта обыденная довоенная жизнь словно была освещена золотистым мерцанием солнца, казалась бесконечно дорогой и невозвратно счастливой. Хорошо бы увидеть все это во сне, подумал он. И задремал почти успокоенным.

   Вано, как и Виктор, сумевший скрыть при пленении свою настоящую фамилию, все не засыпал. Нога слабо беспокоила, но сжигала лютая жажда деятельности, нетерпение при мысли, что все решенное он сможет осуществить только через бесконечный промежуток времени - завтра. Он не вспоминал родной поселок под Ереваном, но не потому, что не мечтал туда вернуться. Со всей силой страстной и горячей армянской натуры он даже чаще других думал об этом. Он весь устремился к тому моменту, когда будет свободен, и с оружием в руках. Посреди чужой, захваченной страны, среди врагов - неважно! Вано не сомневался, что сумеет уйти или хотя бы продать жизнь подороже, только беспокоила мысль о товарищах. Антон слабеет, Коля еще не был в настоящем бою. На Виктора (странно, но даже про себя все звали того только полным именем) можно положиться, но облаву устроят обязательно. Если бы они могли захватить хотя бы танк! Сон его был столь же горячечным и полным неосуществимых фантазий.

   Коля лежал тихо, полузакрыв светло-голубые крестьянские глаза. Он хотел подумать о доме, о знакомых девчатах, о друге своем Ваське Каширине, но всплывало совсем иное. Всплывал первый и последний бой, когда их выгрузили из вагонов и долго гнали степью, до кем-то отрытых окопов. Потом они ждали, ждали, иногда поругивая палящее солнце, жизнь и немца. Поругивая пока беззлобно почти - новобранцы, стриженые головы, пацаны в необмятом х/б.