— Осис, собирайся, пойдем к психиатру, — сказал один из надзирателей.

Казалось, молчание парализовало камеру.

— Я уже был у психиатра, — голос Осиса осел, и последнее слово он почти проглотил.

— Надо еще показаться, ведешь себя как-то странно.

Озираясь по сторонам, Роберт слез с нар и поправил брюки. Засуетился. Подошел к полочке, где стояла нехитрая утварь, и взял оттуда кружку.

— Ничего не брать! И не тяни резину.

И Ящик, и Генка почувствовали — Осиса уводят навсегда.

Он сник. Казалось, стал ниже ростом. Худые руки и слабые плечи были жалки. Он непроизвольно все время приглаживал волосы и бросал вопрошающие взгляды на контролеров. Хотел что-то у них выпытать, но те истуканисто молчали. И его как будто осенило: он вдруг спросил:

— Мне с ними прощаться?

— Пошли, тебя ждут.

Перед дверью Роберт задержался и, обернувшись, отчаянно-спокойным голосом проговорил:

— Если не вернусь, ешьте мою пайку.

Они слышали, как щелкнули наручники, замок, клацнула щеколда. Удаляющиеся шаги и — тишина.

— Все, однократка, отговорила роща золотая.

Ящик соскочил с нар и пошагал к унитазу.

Генка сцепил в замок руки — его била дрожь, и сигарета, забытая в губах, мелко вибрировала, словно осиновый лист.

— А может, он еще вернется? — Кутузов и сам не верил своим словам, однако ему очень хотелось, чтобы Осис возвратился…

…Когда Торфа ввели в камеру, Кутузов почувствовал некоторое облегчение. Боялся, что подсадят какого-нибудь отпетого уголовника. А Торф выглядел даже симпатично: среднего роста, с темными навыкате глазами и высоким, с большими залысинами лбом,

— Привет, гопники, — сказал он и, как гандболист, бросил целлофановый пакет на нары.

— Тут господа, а не гопники, — съязвил Ящик. — У тебя есть что-нибудь похавать?