— Самая легкая смерть — петля, — со знанием дела возразил Осис. — Те, кто через это прошел, но был вытащен, говорят, что ничего на свете приятнее нет. Мгновенный сон…Причем без сновидений…

— Мы с однократкой, — кивок в сторону Кутузова, — такое удовольствие можем тебе доставить хоть сейчас. Сделаем из простыни удавку и аккуратненько тебя придушим. Только оставь ментам письмо: мол, так-то и так, в гробу я вас, педерастов, видел и потому добровольно отдаюсь в руки своих товарищей по несчастью… Коротко и ясно.

Осис даже не улыбнулся.

— И вы это могли бы сделать?

— Запросто! Если ты мог своего дружка затюкать молотком до смерти, то почему мы тебе не можем помочь? Как думаешь, однократка?

Генке захотелось сблевать.

— Где-то читал: когда одному смертнику прочитали указ о помиловании, он тут же отбросил копыта…

— Нас не помилуют, — Ящик подошел к Осису, — мы не тот контингент. Но я попытаюсь уйти в несознанку, однажды у меня этот номер прошел.

Во время ужина еда не лезла в глотку. Все съел Жора. Облизал миску и ложку. Язык у него мясистый, синего цвета, как у собаки чау-чау. А ночью Ящик повторил свой любимый эротический акт. Осис во сне дергался, Жора, исполнив соло мастурбации, задал такого храпака, что Генке хотелось зацементировать себе уши или задушить Ящика.

Он закрыл глаза, и его взор, пронизав четыре этажа тюрьмы, добрался до неба. Как никогда отчетливо увидел созвездие Лебедя и Большую Медведицу… И, наверное, эта звездная россыпь, которую он вообразил, напомнила ему иные времена, невероятно далекие и сладостные. И, конечно, Люську и первое соприкосновение с этой необыкновенной женщиной…

На следующий день произошли перемены. Около десяти часов застучали засовы, взвизгнула щеколда и в камеру вошли два контролера. Мельком взглянув на Ящика, сидевшего с ногами на нарах, они подошли к Роберту.