В открывшуюся наконец амбразуру кто-то, демонстрируя власть, крикнул:

— Вам что, давно сусала не чистили?!

— Давай, ментяра, врача, новый жилец загибается, — Ящик стучал в дверь не переставая.

— Может, вам Кашпировского вызвать? Или прописать пару пилюль по ебалу?

Эти слова, наверное, долетели до слуха Торфа и подействовали на него сильнее лекарства. Синева с лица стала сползать, и лишь крупные капли пота говорили о том, что этот человек возвращается из какой-то знойной запредельности.

— Помогите сесть, — попросил Торф. — Дайте водички…

Генку это происшествие немало взбудоражило. После Чернобыля, мотаясь по госпиталям, он насмотрелся на ликвидаторов с разрушенной иммунной системой. В таких случаях лучше всего помогали преднизалон или ударная доза адреналина. Он вспомнил одного парня, который при астматическом приступе пытался выброситься с четвертого этажа.

— Все, однократка, впредь курить будем только на проходке, — Ящик уселся на свои нары.

— Где? — не понял Кутузов.

— На прогулке. Ты же видишь, подселили к нам какого-то припадочного.

— Не помрем, если и не покурим, — согласился Генка. — А если будет невмоготу, пожуем табачку.

— Еще чего ты, однократка, придумал. Я же не чурек, мне надо, чтобы дымок щекотал дыхалку. Как, маленько полегчало? — спросил он у Торфа.

— Кажется, возвращаюсь… И наперед говорю: никогда больше этих сук не зовите, бесполезно.

— Гондурастцы шкворенные! — выругался Ящик и машинально потянулся за сигаретами. Однако закуривать не стал, повалял пачку в руках, понюхал и отправил на нары.

Постепенно жизнь в 36-й камере налаживалась, если, конечно, пребывание в ней вообще можно было назвать жизнью. Как бы в знак солидарности за проявленное сочувствие Торф позволил Ящику с Генкой пользоваться его мобильным телефоном. Сам Семен бесконечно куда-то звонил.