Глянув сквозь витрину бакалейной лавки, я засек время, часы над кассой показывали четверть седьмого. Предстояло как-нибудь угробить целый час. В принципе, мне предстояло угробить как-нибудь всю оставшуюся жизнь, и потому поставленная задача не блистала масштабностью или новизной. Слоняясь по близлежащему парку, я смотрел на хвощи и плауны, на парящих медузок, и даже, с некоторым интересом, на людей, впервые после затяжной мизантропии, владевшей мной после фронта почти безраздельно. Что-то внутри у меня сошло со стопора после встречи с капралом Джагой. Оказалось, есть на свете человек, мечтавший со мной выпить, и я, на пару со всемогущим случаем, подарил ему исполнение этой причудливой мечты. Оказалось, я еще не полное дерьмо и ничтожество. Есть чему подивиться.

Нет, люди все-таки люди везде, и в цапровых зарослях, и в бетонных. Может быть, напрасно я отгородился ото всех, ощущая себя одиноким уродом и подраненным зверем. Смотреть на все сквозь прицел «Тайфуна», конечно, не возбраняется, но так можно слишком многое проглядеть.

Внутренний счетчик у меня работал, как в былые годы, безотказно. Я убедился в этом, вернувшись к витрине лавки ровнехонько в семь. Черный вездеход уже укатил, на его месте припарковалась дешевая голубенькая тачка, трехдверный полуфургон. Из принципа я выждал еще, пройдясь по улочке до угла и обратно, потом вошел в подъезд. Лифт, когда-то зеркальный, а ныне фанерный, изнутри являл собой помесь телефонной книги, словаря бранных выражений и анатомического справочника по гениталиям. Пока он с утробным покряхтыванием тащился до шестого этажа, я в который по жизни раз изучал чернильное изображение мужского ствола в натуральную величину, с зубастой пастью и корявыми глазками на головке, снабженного надписью «Это Лигун». Опять пришел к выводу, что при безукоризненности замысла не уловлено портретное сходство, и покинул кабину, дав себе слово как-нибудь наведаться сюда с авторучкой, чтобы подправить рисунок.