Однако плевать. Джага был на редкость хорошим служакой, на гражданке такие всегда превращаются в законченных сволочей, но он почему-то уклонился от незыблемого правила. Он завалил стол снедью, выставил жбан отличной свежей шухи, потчевал меня прямо-таки на убой, умоляя отведать и того, и вон этого. Мое трижды клятое тело трепетно взывало о дозе, совершенно не интересуясь жратвой, но я заставил себя есть, и общими усилиями мы с капралом снабдили мою бренную оболочку примерно двухдневным запасом калорий.

— Разрешите спросить, господин Трандийяар, а как вы теперь поживаете? — помявшись, полюбопытствовал он, когда я уже не мог впихнуть в себя ни кусочка.

— Никак. Инвалидность. Пенсия.

— Уяснил, — сочувственно пробормотал Джага.

— И жена ушла. К другому, здоровому. Сразу, когда я вернулся. Потом я узнал, она давно путалась с тем тыловым слизняком.

Сам не знаю, почему это у меня вырвалось. Такие вещи никому не говорят, даже своему бывшему капралу. Значит, до сих пор оно гноилось у меня в душе. И надо было хоть кому-то сказать, чтобы полегчало.

— Все они курвы, — со знанием дела заметил Джага и сразу спохватился. — Извините, конечно, господин Трандийяар.

— Ничего. По существу правильно. По форме тоже.

— А я частенько вас вспоминаю. И горячие денечки Цапры. Вот странное дело, разрешите рассудить. Вроде живу хорошо. Но все это и не жизнь как бы, а кисель на салфеточке. Вот тогда мы и впрямь жили. По-настоящему. Все там было настоящее, и люди, и вообще. Все было правильно. Как надо. Не то, что теперь. Такое мое мнение.

Разразившись этой небывало длинной и трудной для него тирадой, он уставился в полупустую кружку.

— Согласен, — отозвался я. — Мне тоже так кажется. В этой жизни мы чужаки. Выпьем?

— Охотно. За ваше здоровье.

Я допил прохладную шуху. Больше мне тут засиживаться не имело смысла, хорошенького понемножку.