«Им бы следовало найти время, — подумал Лоренцен. — Нервы человека становятся тонкими между звездами, Люди нуждаются в фресках, в баре, в камине, полном пылающих поленьев. Они нуждаются в доме.»

Эвери и Гуммус-луджиль, корабельные фанаты шахмат, нависли над доской. Мигель Фернандес, геолог-уругваец, маленький смуглый красивый молодой человек, дергал струны гитары. Рядом с ним сидел Джоаб Торнтон, читая свою библию, — нет, на этот раз это был Мильтон, и на аскетическом лице марсианина было любопытное отсутствие экстаза. Лоренцен, на досуге занимавшийся скульптурой, подумал, что у Торнтона очень интересное лицо из сплошных углов и морщин и что ему хочется когда-нибудь изготовить его портрет.

Гуммус-луджиль поднял голову и увидел вновь вошедших. Это был темнокожий приземистый человек с широким лицом и курносым носом, в расстегнутой рубашке видна была волосатая грудь.

— Привет! — радушно сказал он.

— Привет! — ответил Лоренцен. Ему нравился турок. Гуммус-луджиль прошел тяжелый жизненный путь. Это заметно по нему: он бывает груб, догматичен и не видит пользы в литературе; но мозг его работает хорошо. Они с Лоренценом в течении нескольких вахт обсуждали политику, аналитическую философию и шансы команды Академии выиграть первенство по метеорному поло в этом году. — Кто выигрывает?

— Боюсь, что этот недоносок. — Эвери передвинул своего слона. — Гардэ королеве, — сказал он почти извиняющимся голосом.

— Что? А, да… да… посмотрим… — Гуммус-луджиль нахмурился. — Кажется, это будет стоить мне коня. Ладно. — Он сделал ход.

Эвери не тронул коня, но взял ладьей пешку.

— Мат в… пять ходов, — сказал он. — Будете сопротивляться?