Меня морозило, я не мог унять дрожи в ногах. Хуже всего, что факелы освещали меня, и Липцефий видел мою слабость. Я ничего не мог поделать с собой, меня продолжало трясти. Меня назовут убийцей безоружного. Даже Властителю не захотят простить этого. По законам страны я должен объяснить свой поступок собранию старейшин. Они либо осудят меня, либо оправдают, если я докажу, что мною двигал справедливый гнев.

Силой можно заставить старейшин признать меня невиновным, но не в их власти оправдать перед народом убийцу безоружного человека.

Я сидел совершенно подавленный и уже не пытался унять дрожь.

- Мы погибли, - прошептал я.

- У нас есть время; еще никто ничего не знает, - сказал Липцефий.

- Мы погибли, - упрямо шептал я.

Липцефий убеждал меня, словно младенца, он гвердил одно и то же:

- У нас есть время: еще никто ничего не знает.

- Что ты предлагаешь? - спросил я.

- Кроме нас двоих и четверых стражников, - шептал Липцефий, - никто ничего не знает. Я прикажу им отнести труп на окраину. Вооружившись, мы будем идти следом. Я покажу, где бросить Лубиния, и мы сразу убьем стражников. Нас двое, но они не ждут нападения, и мы справимся с ними. Завтра вместе со старейшинами ты, Властитель, станешь скорбеть о гибели своего лучшего друга Лубиния. Пусть суд старейшин приговорит убийц Лубиния к смерти.

- Убийц? - переспросил я.

- Убийц, - прошептал он. - Я разыщу их, чего бы это ни стоило.

Я слушал кровавый его шепот и понял, что снова спасен - спасен Липцефием.

На другой день я созвал старейшин.

Все уже знали о злодеянии. Глашатаи, разосланные Липцефием по стране, разносили траурную весть.

Я сидел на троне, скорбно опустив голову, и слушал, как сдержанно рокочет собрание. У меня не было силы поднять лицо, но все же я одолел временную слабость.

- Великие старейшины, - произнес я в наступившей тишине.