Мама и я не ложились, ждали его возвращения. Она ужасно боялась за него, хотя всячески это скрывала. Но я видела страх в ее темных глазах. Чтобы не выдать своей тревоги, она поила меня сладким детским кофе, смешав чайную ложку кофе с молоком и шоколадом, и без конца рассказывала мне народные итальянские сказки, заставлявшие мое сердце биться сильнее.

Я натянула свитер, шорты и, спотыкаясь, пошла вниз. Звон раздавался на все три этажа, как в колодце.

Внизу, за стеклянной дверью, стояла тетушка Элина и изо всех сил давила на звонок. На плечах ее болталась выцветшая накидка; она прижимала к стене большой полиэтиленовый пакет, из которого выглядывала бледно-фиолетовая ночная сорочка.

Вообще-то я не верю ни в предчувствия, ни в телепатию, но тут я подумала, что недавний сон — обычный ночной кошмар моего детства — вызван мрачными флюидами, исходившими от тетушки и каким-то образом проникшими ко мне в спальню.

Тетушка Элина, младшая сестра отца, считалась в семье большой проблемой. «Она у нас выпивает, знаете ли», — с виноватым видом говаривала моя бабушка Варшавски, когда тетя Элина напивалась до бесчувствия на обеде в День благодарения. А сколько раз часа в два ночи отца будил какой-нибудь полицейский и со смущенным видом докладывал, что тетушку задержали на улице за приставание к мужчинам. Мама в таких случаях скорбно качала головой и говорила: «Ничего не поделаешь, такая уж она уродилась, и не надо ее осуждать». Меня сразу же отсылали спать.

Семь лет назад, после смерти бабушки, Питер, единственный оставшийся в живых брат отца, отдал тете Элине свою часть дома в Норвуд-парке

После уплаты всех долгов у тетушки остались три тысячи. Вот на них да еще на пенсию она и жила в одной из дешевых гостиниц департамента социального обеспечения, на углу улиц Сермак и Индиана, и когда приходил пенсионный чек, кое-что себе позволяла, даже играла в очко. От многолетних возлияний лицо ее покрылось морщинами и глубокими складками, однако ноги все еще были на удивление хороши.