Увидев меня, она наконец-то сняла палец с кнопки звонка.

— Виктория, детка, ты великолепно выглядишь. — Она поцеловала меня, обдав кислым запахом пива.

— Какого черта, Элина, что тебе нужно?!

Тетка обиженно поджала губы.

— Ищу пристанища, детка. Я в полном отчаянии. Эти полицейские… Они хотели отправить меня в участок. Но я вовремя вспомнила о тебе, и они привезли меня сюда. Там был один… потрясающий молодой человек. А какая улыбка! Я рассказала ему о твоем отце, но он слишком молод… никогда не слышал о нем.

Я стиснула зубы.

— А что с твоей богадельней? Небось выгнали за то, что перетрахала там всех стариков?

— Вики, крошка, что за выражения! Такая очаровательная девушка!

— Заткни пасть, Элина! — бросила я в сердцах, но тут же спохватилась. — Я хотела сказать, прекрати болтать чепуху. Расскажи лучше, как ты оказалась на улице в три часа ночи.

— Но ты же не даешь мне слова вымолвить, детка. Там случился пожар. Наше пристанище, наш чудесный маленький дом сгорел дотла, один пепел остался.

В ее выцветших голубых глазах блеснули слезы и покатились по морщинистым щекам.

— Слава Богу, я еще не спала. Успела собрать кое-что из вещей и спуститься по пожарной лестнице. Другим даже это не удалось. Бедняга Марти Холман оставил там вставную челюсть. — Слезы ее высохли так же внезапно, как и появились. Она захихикала. — Поглядела бы ты на этого старикашку, Вики! Щеки ввалились, глаза выпучены. «Где мои зубы?» — вопит. Умора, да и только.

— Представляю, — сухо сказала я, — какое это было потрясающее зрелище. Послушай, Элина, ты не можешь здесь оставаться. Не пройдет и двух дней, как я убью тебя. А может быть, и раньше.

Ее нижняя губа задрожала, и она заныла, изображая несчастного, обиженного ребенка: