Он заставил себя улыбнуться.

— И я рад, — согласился он, тонко сплетая правду и ложь в одних и тех же трех словах.

Ее приглашение застало его врасплох, как и его собственное решение сделать перерыв в раздражающих и бесполезных поисках постоянного места практики.

Действия человека, хватающегося за соломинку. Элла была последней тонкой ниточкой, связывающей с той жизнью, которая у него была, пока идеализм и преданность профессии не толкнули его в программу Бергмана.

Ее зеленые глаза смотрели в его, и в них был блеск отчаяния.

— Сидеть снова вот так, вдвоем с тобой… — Она прикусила губу. — Это то, о чем я мечтала так долго. То, чего я хотела для нас, Гори. Чтобы все стало так, как раньше.

— Кое-какие проблемы у нас тогда были, — осторожно заметил он.

Она отмела это напоминание взмахом тонкой руки. Он заметил, что ногти у нее обкусаны до мяса.

— Значит, все будет лучше.

— Быть может… но ты знаешь, что наша работа может снова встать на дороге, — напомнил он ей главный камень преткновения их прежних отношений и одновременно наполовину искренне пытаясь быть честным относительно камня преткновения сегодняшнего.

Всепоглощающая преданность призванию берет от тебя все лучшее, оставляя лишь бросовые секунды для того, кого ты любишь. Их призвания оторвали их друг от друга и разбросали в разные стороны. Элла начала свой путь прочь от Солнца и вверх по лестнице, бросив наконец якорь здесь, на краю пустой вселенной.

А он тоже определенно нашел свой край. Она тогда не могла смириться с тем, насколько он отдает себя медицине. Что же будет сейчас?

Этого никто принять не мог. Почему она должна быть другой?

Осушив еще бокал, он попытался подойти ближе к делу.

— Я изменился, Элла. — Серьезное преуменьшение, но надо же с чего-то начать.