Однако, быстро преодолев начальную неловкость, мы с ней легко подружились, поскольку воспитывались в похожих интернатах и нам было что друг другу рассказать. Я закрываю глаза и передо мной стоит картина: мы лежим на прохладной земле, на свежих, только что проросших полевых травах, смотрим в синее небо, купол которого рассечен, как скальпелем, серебристым крестиком самолета, оставившим после себя ровный белый шрам, и я читаю наизусть свои стихи.
- Здорово, - говорит Веда, и по ее голосу я чувствую, что ей действительно нравится. - А про меня ты можешь сочинить?
- Нет, - серьезно отвечаю я.
- Почему? - поворачивает она ко мне свое любопытное личико.
- Потому что ты моя сестра, - серьезно говорю я.
- Ну и что?
- А то, что...
Я и сам не могу понять, почему. Наконец, понимаю, но не могу подобрать слов, чтобы объяснить.
- Стихи - это как любовь, - наконец, произношу я после долгого молчания.
- Значит, ты меня не любишь? - спрашивает она, нахмурившись, но не серьезно, а игриво.
- Я люблю тебя как сестру, - притворно вздыхаю я.
- Тогда сочини... - она оглядывается по сторонам, - вон про ту бабочку!
Я смотрю на красивого и большого, причудливо порхающего махаона, и вижу вокруг него мерцающие черные точки. Я присматриваюсь к необычной ауре - это кусочки от разлетевшегося кокона, в котором он превратился из прикованной к земле мерзкой волосатой гусеницы в красочное радующее глаз существо, непринужденно летящее по небу. Знала ли личинка, что ей предстоит переселиться из двухмерного мира в трехмерный? Конечно, не знала, но что-то ведь ее заставило сплести для себя кокон... Какое-то предчувствие у нее все же должно было быть!