По крайней мере, он был приятным сначала, до появления черных как смоль жеребцов хозяина Касима (чье настоящее имя было Гоха, но все звали его Беспалым, потому что на левой руке у него не было большого пальца, прежде красовавшегося там и отсеченного от прочего туловища кривым и в высшей степени острым ятаганом во время особенно горячего спора насчет поведения неких женщин из дома, где он был повелителем), которые убежали со двора за ворота. И случилось так, что жеребцы эти просунули головы свои между жердей изгороди Али-Бабы, и там они полакомились лучшими молодыми овощами с его маленького, но обихоженного огорода. Вдобавок к тому они, по обычаю всех лошадей, где ели, там и испражнялись, так что остатками их жизнедеятельности была загажена обычно безукоризненно чистая каменная дорожка, что вела к воротам Али-Бабы. Таким образом, когда на следующее утро Али-Баба поднялся, еще до рассвета, чтобы успеть отвести своих мулов далеко-далеко, в ту часть опасного леса, где можно было отыскать самую лучшую древесину, он обнаружил эту двойную напасть.

Был ли славный лесоруб огорчен потерей урожая овощей, без которых ему затруднительно было обеспечить своим домочадцам сбалансированную, пусть и неоспоримо скудную, диету? Исполнился ли смиренный дровосек горечи оттого, что дорожка перед его домом стала теперь грязной и вонючей?

Пожалуй, оставим эти вопросы мудрецам, поскольку в этот самый миг наш скромный Али-Баба, воистину принц среди нищих, вдруг заметил брата Касима, направляющегося к своим воротам по соседству. И столь кротким был наш дровосек, что он не пожелал привлекать излишнего внимания к столь огорчительным вещам, как мог бы сделать кто-нибудь другой.

— Любезный брат! — сказал он вместо этого.

— Ну что еще? — грубо отозвался Касим. — Ты что, не видишь, что я занят?

И впрямь Али-Баба не был уверен, хочется ли ему занимать своего брата еще больше. Однако дровосек полагал, что такие дела, если уж начал, лучше доводить до конца. Поэтому он сказал: