Вова открыл дверь своим ключом, снял ботинки и прислонил их к кухонной батарее, помялся в мокрых носках, снял и их, а заодно и подмокшие снизу джинсы, благо, Алёна его и не таким видела. Босые ноги на линолеуме сразу же оледенели, а резиновые сланцы, в которых Вова обычно ходил по квартире, тепла тоже не прибавили. Нужно было искать сухие носки. Вова поморщился — не столько от хорошего воспитания, не позволяющего лазить по чужим шкафам, сколько от нежелания копаться в бабских тряпках — и стал выдвигать ящики. В верхнем аккуратными плоскими стопочками были разложены трусы, а свёрнутые лифчики стояли конусами с тупыми вершинами. Во второй Алёна сваливала разнообразные футболки — некоторые с эмблемой команды на груди, некоторые — нет. В нижнем ящике царил неупорядоченный хаос: старые тренировочные штаны, шорты, дырявые колготки… Наверняка где-то в этом развале таились и носки. Вова сунул руку поглубже и внезапно нащупал нечто странное.

Извлечённая на свет божий продолговатая штуковина была, словно в насмешку, обтянута двумя носками разного цвета — шерстяным и простым. Вова тут же с наслаждением натянул их на ноги и в растерянности уставился на обнажившийся предмет. Это был искусственный член, покрытый чёрной резиной, член, бесстыдно натуралистичный, с выступающими венами и тщательно обрисованной головкой, а такой размер Вова видел только раз в жизни, когда, ещё в институте, взял у приятеля кассету с немецкой порнухой.

— Ну вот тебе… — высказался Вова, брезгливо взял член за основание, на котором торчали три абсолютно одинаковые кнопки без пояснительных надписей, пошёл в прихожую, вытащил из кармана куртки коньяк, вернулся в комнату, поставил на стол бутылку и неприличную находку и достал рюмку.

Размышлять не хотелось, иначе пришлось бы думать о том, что Алёну он, видимо, не устраивает, иначе не стала бы тратить деньги на эдакое, и что врут бабы про то, что размер не имеет значения, и вообще вот так вот женишься, а потом встретится ей какой-нибудь чёрный у которого до колена, и ищи потом в детках фамильные черты… После четвёртой рюмки слова «чёрный» Вова устыдился, поскольку расистом всё-таки не был, сказал члену: