Он был стройным и высоким. А погиб за полгода до того, как сосватали вашей семье продававшийся участок. Нинель говорила – разбился на машине. Мы еще по дачам деньги собирали на похороны, но его мать категорически от этих денег отказалась. Их потом пустили на ремонт дороги. Кстати, тогда Нинка такой полной не была. Наверное, поправилась с горя. – Я задумалась, ударившись в воспоминания. – Хотя, сказать, что она особенно горевала… Честно говоря, мне так не показалось. Пожалуй, горевала она больше с ним, нежели без него. Не один раз видела ее заплаканной и с синяками. Нинель объясняла их столкновением со стройматериалами. Тогда они еще строились… После похорон Нинка ожила и похорошела. Жаль, что вовремя не смогла притормозить. Я имею в виду, хотя бы до сорок восьмого размера… Но я тебя перебила…

– Можно подумать, в первый раз! В общем, до позднего вечера Нинка радовалась весне на грядках, перекапывая землю и занимаясь посевными работами. Пока не вспомнила, что забыла выключить дома в Москве газовую конфорку. В десятом часу вечера она, ругая себя такими словами, которые ей никак не шли – согласись, ну какая из нее проститутка? – поплюхала на станцию. Желающих ехать в Москву в такое время, да еще в праздничные дни, почти не было. Вот и сидела она в вагоне, наслаждаясь полным одиночеством и вздрагивая от страха на каждой остановке…

Натальин рассказ смахивал на слащавый любовный роман, абсолютно далекий от реальной жизни. Выражение лица было такое, как будто ее заставили съесть килограммовую пачку рафинада, не дав испить ни капли воды. Только теперь до меня дошло, почему подруга настаивала на досрочном прекращении моего телефонного общения с Нинель. Очевидно, все утро она провела в обнимку с телефонной трубкой, выслушивая исповедь Нинки. И ей до смерти захотелось самой рассказать мне всю эту «лав стори».

В Расторгуеве в вагон ввалила группа хорошо подгулявшей молодежи. Было шумно и весело. Имелось в виду, группе. Нинель сидела – ни жива ни мертва.