Рука пропала, все проснулись. Этот парень, Дмитрий его звали, спички жечь стал, да и без того более-менее от печки видно было: там же дверка всегда открыта. Под потолком отверстие вроде форточки есть, ты видел, наверное — одно бревно разрезано, размер вот такой, — Гена показал руками размер — примерно с три ладони, — как раз над нарами получается, вот оттуда рука и совалась к нему. Друзья конечно спрашивают — чего, мол, орёшь, перепил что-ли? Абаасы! Абаасы! (чёрт, як.) — кричит так истошно. А тут по крыше кто-то, услышали, топтаться стал, потом прыгать, аж земля с потолка сыпаться стала. Дима ствол ружья в эту «форточку» сунул, да как пальнёт дуплетом, все сразу и протрезвели, давай ружья заряжать. Знаешь, как волосы на голове от страха шевелятся? Так у них даже кожа сморщилась. Ещё несколько раз стреляли. Так до утра и не спали.

— И — тишина…

— Вот, стоило тебе рассказывать, — Гене показалось, что я над ним смеюсь.

— А потом что было? — Я уже закончил чистить картошку, стал её промывать.

— Ко мне рано утром пришли, возбуждённые такие, испуганные. Рассказали. Даже не знаю, верить или нет, они говорили — абаасы. Дима всё про руку говорил: большая такая ручища, волосатая. Когда уехали, через два дня на ГАЗике из компетентных органов приехали, заставили меня показать это место. Проводил. Они там бутылки увидели, гильзы металлические, по крыше полазили, эксперт криминалист крышу обследовал, форточку, — У Гены видно совсем настроение испортилось, — вот, обследовал, слепки какие-то сделал…

Я бросил картошку в кастрюлю:

— А дальше?

— Ну что дальше… потом этих ребят психиатры обследовали да и упекли куда следует. Вот так сами себе языками жизнь и сломали.

— Да-а, жалко парней. Ты их сейчас видишь?

— Двое умерли уже, а Дима настоящим дураком стал — искололи там его.

Некоторое время сидели молча, почему-то стало грустно. В раскрытую дверь повеяло прохладой.