Наступил день, когда Джонамо спросила:

— Что мне делать дальше, доктор Нилс? Благодаря вам я стала пианисткой, но играть только для себя… и для вас с мамой… Согласитесь, этого мало. До сих пор я брала, теперь хочу отдавать. Мне есть что сказать людям своей музыкой.

— Я ждал этих слов и согласен с вами. Пора отчитаться перед людьми. Но экзамен будет трудным. Милая моя Джонамо, вы большой музыкант… Нет, гениальный музыкант, и не спорьте, пожалуйста… Но люди… Их еще надо обратить в нашу веру. Я не прогностический компьютер и не могу предсказать, как вас воспримут. Будьте готовы ко всему.

Бездонные черные глаза Джонамо, казалось, еще больше потемнели.

— Понимаю… Вы верите в пианистку, но не в человека. Опасаетесь, выдержу ли.

— Ну зачем вы так… — смущенно проговорил Нилс.

— Да нет, вы правы. Я ведь никогда не играла перед большой аудиторией. Одно дело музицировать среди близких и совсем другое оказаться лицом к лицу с людьми, возможно пришедшими не ради музыки, а просто поглазеть на странную женщину, пытающуюся воскресить прошлое.

— Сколько горечи в ваших словах… Можно подумать, что вы… хе-хе… не любите людей. Но я-то знаю…

— Если вы знаете, что такое любовь, то тем более понимаете: это чувство сложное, неоднозначное, противоречивое. Я действительно люблю людей, но ненавижу в них пресыщенность, равнодушие, безразличие. Вы же, доктор, как мне кажется, отождествляете любовь с жалостью. Видите людей насквозь и добродушно подтруниваете над их недостатками, всему ищете и находите оправдание.

— Хе-хе… — смущенно рассмеялся Нилс. — Пока я вас лечил от депрессии, вы оттачивали на мне свой талант психолога. Ну что ж, все верно. Но давно ли, милая Джонамо, вы, подобно большинству людей, понятия не имели о настоящей музыке? И не чувствовали в ней потребности. А если и чувствовали, то неосознанно, стихийно.

— Вы мудры, доктор Нилс, простите меня.