— Выходит, я возмутитель спокойствия? — спросила Джонамо, уже не стараясь скрыть сарказм.

— Совершенно верно. Ваша игра приносит вред хотя бы тем, что вселяет в души смятение, вызывает брожение умов. Это я испытал на себе. Слушая вас, начинаешь жаждать поединка с жестокими великанами. Но мы-то знаем, что великаны суть всего-навсего ветряные мельницы.

Джонамо, не мигая, смотрела Председателю в глаза, и тот, не выдержав, отвел взгляд.

— Да-да… ветряные мельницы, — повторил он. — А великаны остались в прошлом.

— Вы правы. Великаны остались в прошлом… И тем это страшнее.

— Не понял…

— И вряд ли поймете.

Наступило неловкое молчание. Председатель сделал неуловимый жест, и на столике перед ними появились чашечки кофе и конфеты.

— Хотите подсластить пилюлю? — дерзко поинтересовалась Джонамо.

— О чем вы? — с поразившей ее дрожью в голосе произнес Председатель.

Его холеное, тщательно выбритое лицо с гладкой, не по возрасту, кожей как-то сразу посерело, покрылось налетом усталости. Таким он был, когда подбежал к ней с криком: «Вы живы?» Джонамо показалось, что она видит ссадину на его лбу. Он быстро тогда загородился маской уверенности, невозмутимости, спокойствия, которую привык носить при посторонних. Но несколько мгновений оставался самим собой, как сейчас. Ей стало даже жалко этого, судя по всему, незлого человека. Так ли уж он виноват, что не может преодолеть сложившийся стереотип мышления? Тот стереотип, с которым она борется своим искусством!

«Не вождь, не гений…» — Не кажется ли вам, — нарочно растягивая слова, чтобы они не опережали мысли, проговорила Джонамо, — что наше общество… как бы стерилизовано?

— Что вы хотите этим сказать? — ответил вопросом на вопрос Председатель, но уже без боли, даже с признаками заинтересованности.