— Вы одиноки, — утвердительно произнесла Джонамо.

— Как и вы. Я догадался об этом еще в Оультоне, а во время концерта утвердился в своей догадке. Так играть, как играете вы, может только очень одинокий человек. Одиночество наделило вас магической властью над людьми. И она меня пугает.

— Я не употреблю ее во вред людям.

— Не зарекайтесь. История учит, что власть, сосредоточенная в руках одного человека…

— Вы говорите всерьез? — изумилась Джонамо.

— Более чем, — кивнул Председатель.

— Очень жаль. Значит, вы ничего не поняли в моей игре.

— Ошибаетесь. Язык вашего творчества понятен всем, в том числе, разумеется, и мне. В нем нет места фальши и недоговоренности. Он не нуждается ни в переводе, ни в пояснениях. В этом его сила.

— Думаю, не только в этом, — задумчиво промолвила Джонамо. — Но так или иначе спасибо за комплимент.

— Сегодня я меньше всего расположен к комплиментам.

— Вы сказали, что мое творчество правдиво. Для меня это высшая похвала.

— Пусть будет так. Но беда в другом. Вы превращаете искусство в орудие пропаганды. Между тем искусство и политика суть разные вещи.

— Хотите сказать, что они несовместимы?

— Нет. Но у них различные цели.

— Я делаю то, что диктует мне сердце, — сдержанно возразила Джонамо.

Председатель встрепенулся.

— Браво! Не ум, не рассудок, а сердце! Иных слов я от вас и не ожидал.

— Женщина мыслит сердцем. Впрочем, откуда вам это знать!

— Вы умеете быть жестокой… — не сразу нашелся Председатель. — Возможно, я заслуживаю такого отношения. Но разговор не обо мне, а о вас и вашем искусстве.

Джонамо уловила жесткие нотки в голосе Председателя.

— Это я понимаю, — сказала она с оттенком иронии.

— Тем лучше. Потому что при всей неоспоримой значительности вашего творчества, а может быть, именно поэтому оно источник подлинной смуты.