Говорится также о виде, совершенно отличном от человека, но, вследствие того, что человек захватил господство в мире, мимикрировавшем, имитировавшем человека — до тех пор, пока и физически не стал близок к людям. Наконец, совсем уж фантастическое утверждение о том, что мы суть слуги Дьявола, один из батальонов его легионов, созданный, дабы приумножать в веках скорбь и страдания бренного мира. Легенды!..

Нас преследовали, бросали в темницы, сжигали заживо, называли маньяками-извращенцами — и все потому, что наш метаболизм отличен от людского. Мы припадаем к фонтану жизни, в то время как человек питается от мертвой плоти; и все же монстрами называют нас.

Он раскрошил в своей могучей ладони галету и бросил куски за борт. Вода вскипела от бросившихся к приманке акул.

— Люди!.. — тихо сказал Хоффманстааль.

Жизнь продолжалась. Крэйг ел, Хоффманстааль питался. Страх Крэйга мало-помалу уходил — обыденность происходящего вытесняла его.

Они покачивались на волнах бесконечного моря, вдвоем под огромным небом. Горизонт был краем мира. Больше не существовало ничего. Ночь и день сливались в сумеречную одинаковость. Море и небо были неясными отражениями друг друга. Мягкое колыхание шлюпки убаюкивало.

В шлюпке царил мир. У Крэйга не осталось даже мысли о сопротивлении. «Симбиоз», как определял их отношения Хоффманстааль, стал естественным образом жизни; затем — и самой жизнью.

У Крэйга было довольно времени, чтобы любоваться на звезды — раньше повседневная суета не оставляла ему времени для этого удовольствия. И еще были эти странные, темные отношения — мягкие губы, искавшие его горло, уносившие мысли о необходимости что-то делать, бороться, оставлявшие его опустошенным и странно взволнованным. Это был покой. Это было удовлетворение. Это было — исполнение должного.

Страх растворился в каком-то оцепенении, оцепенение — в странном сладострастии.