Еженощные посещения Хоффманстааля больше не пугали; это были не нападения чудовища, а визиты друга, которому Крэйг от всей души хотел помочь и который, в свою очередь, помогал ему. Ночью и днем они давали друг другу жизнь, и эта жизнь, которой они обменивались, непрерывным потоком циркулировала меж ними. Крэйг был безмолвным и пассивным сосудом жизни, который Хоффманстааль каждый день наполнял, чтобы жизнь эта смогла возродить себя к наступлению ночи, когда ее субстанция возвращалась к Хоффманстаалю.

Дни и ночи проходили над ними и исчезали за бледным горизонтом, опоясывавшим их вселенную. В этом их мире ценности изменились, и сам факт изменения был забыт.

Все-таки стыд подавал еще голос где-то в глубине сознания Крэйга. Легенды, история, церковь — все они утверждали, что вампиризм есть зло. Он покорился вампиру — следовательно, склонился перед злом. Преподобный отец Крэйг ни за что не поддался бы ему — что бы там ни было с едой в рундуке. Он бы заострил осиновый кол, отлил пулю из самородного серебра…

…Только тут ничего такого не было. Лицо отца снова возникло перед ним, как бы говоря, что это не имеет значения — бороться со злом необходимо в любом случае, как бы ни были ничтожны шансы. Он попытался отогнать видение, но безуспешно. Во время их ночных свиданий, когда Крэйга охватывало странное тепло и чувство удивительной близости, лицо отца висело над ними, более яркое, чем луна. Но Хоффманстааль был повернут к нему спиной, а Крэйг, объятый слабостью, мукой и экстатическим наслаждением, не обращал на него внимания.

Они забросили свои зарубки на планшире. Теперь никто из них не мог сказать наверняка, как долго шлюпка дрейфует по морю.

Настал, однако, день, когда Хоффманстааль был вынужден урезать паек Крэйга.

— Мне очень жаль, дружище, — пояснил он смущенно, — но ты сам понимаешь, что это необходимо.

— Значит, припасы кончаются?

— Мне очень жаль, — повторил Хоффманстааль. — Да, кончаются… и когда кончатся твои, тогда и мои подойдут к концу.