— Если моя уверенность в отменном результате оправдается, — сказал Уордмэн, — то все государственные тюрьмы перейдут на такой режим охраны.

Сторож исключал всякую возможность побега, позволял легко по-давить любой мятеж (достаточно было на минуту-другую отключить передатчик) и превращал работу часовых в легкое и приятное времяпрепровождение.

— По сути дела, у нас тут даже нет охранников как таковых, подчеркнул Уордмэн. — Здесь нужен только обслуживающий персонал: столовая, лазарет и так далее.

В новой тюрьме сидели не простые уголовники, а лишь государственные преступники.

— Можно сказать, — с ухмылочкой объяснил Уордмэн, — что мы собрали под своим крылышком всю непримиримую оппозицию.

— Иными словами, это политзаключенные, — вставил репортер.

— Нам не нравится это выражение, — ответил Уордмэн, и в его голос закрались ледяные нотки. — Слишком уж по-коммунистически оно звучит.

Репортер извинился за оговорку и поспешил закончить интервью. Уордмэн снова подобрел и проводил гостя до выхода.

— Видите, — сказал он. — Никаких вам стен или вышек с пулеметами. Наконец-то у нас есть тюрьма, отвечающая требованиям времени.

Репортер ещё раз поблагодарил тюремщика и зашагал к машине. Дождавшись его отъезда, Уордмэн отправился в лазарет проведать Ревелла. Но тому уже вкатили укол, и теперь поэт крепко спал.

Ревелл лежал на спине, пялился в потолок и повторял про себя: «Я не думал, что будет так погано. Я не думал, что будет так погано». Он мысленно взял здоровенную кисть и начертал черной краской на безупречно белом потолке: «Я не думал, что будет так погано».

— Ревелл.

Поэт слегка повернул голову и увидел стоявшего возле койки Уордмэна. Он смотрел на тюремщика так, словно не узнавал его.