— Мне сообщили, что вы проснулись, — сказал Уордмэн.

Ревелл молчал.

— Когда вы поступили сюда, я попытался дать вам понять, что бежать бессмысленно, — напомнил ему тюремщик.

Ревелл разомкнул губы и сказал:

— Все в порядке, вам нет нужды терзаться. Вы исполняете свои обязанности, а я — мой долг.

— Не терзаться?! — Уордмэн вытаращил глаза. — Мне-то с чего терзаться?

Ревелл уставился в потолок. Слова, выведенные на нем всего минуту назад, уже исчезли. Как жаль, что нет бумаги и карандаша. Слова утекали, будто вода из решета. Остановить их, поймать. Но для этого нужны карандаш и бумага.

— Могу я получить бумагу и карандаш? — спросил Ревелл.

— Чтобы опять строчить непристойности? Разумеется, нет.

— Разумеется, нет, — эхом откликнулся Ревелл. Он закрыл глаза и принялся следить за ускользающими словами. Человек недостаточно расторопен, он не может и сочинять, и запоминать одновременно. Надо выбирать, и Ревелл сделал свой выбор уже давно: он будет сочинять. Но слова убегали, потому что у него нет бумаги, и распадались в пыль в огромном мире.

— Боль в коленках, боль в руках, — тихо пробормотал он. — Боль в печенках и мозгах. То затихнет, то накатит. Может, хватит? Может, хватит?

— Боль проходит, — ободрил его Уордмэн. — Минуло трое суток. Она уже давно должна была стихнуть.

— Она вернется, — ответил Ревелл и, открыв глаза, начертал эти слова на потолке: «Она вернется».

— Не валяйте дурака, — буркнул тюремщик. — Не вернется, если вы не ударитесь в бега ещё раз.

Ревелл молчал. Легкая улыбка на лице Уордмэна сменилась хмурой миной.

— Нет, — сказал он.

Ревелл удивленно посмотрел на него и ответил:

— Да. Еще как да. Разве вы не поняли?

— Никто не бежит отсюда дважды.

— Я никогда не успокоюсь. Неужели вы не уразумели? Я никогда не оставлю попыток бежать, никогда не перестану существовать, никогда не разуверюсь, что я — тот, кем должен быть. Вы не могли не знать этого.