Уордмэн вытаращил глаза.

— Так вы готовы ещё раз пройти через это?

— Еще много, много раз.

— Вы просто хорохоритесь, — Уордмэн сердито наставил на Ревелла палец. — Что ж, помирайте, коли есть охота. Вы хоть понимаете, что подохнете, если мы не принесем вас обратно?

— Смерть — тоже бегство.

— Так вот чего вы хотите! Ну, ладно, можете отправляться. Я больше не пошлю за вами, обещаю.

— Значит, вы проиграете, — сказал Ревелл и, наконец, взглянул на тупую и злобную физиономию тюремщика. — Вы сами установили правила. И, даже играя по ним, все равно потерпите поражение. Вы утверждаете, что ваша черная коробка может остановить меня. Но это значило бы перестать быть самим собой из-за какой-то черной коробки. По-моему, вы заблуждаетесь. Пока я убегаю, вы будете терпеть поражение за поражением, а если черная коробка убьет меня, значит, вы проиграли окончательно.

— Та, по-вашему, это игра? — возопил Уордмэн, воздевая руки к потолку.

— Конечно, — ответил Ревелл. — Что ещё вы могли изобрести?

— Вы сошли с ума, — заявил Уордмэн и шагнул к двери. — Вас надо отправить в дурдом.

— Это тоже было бы вашим поражением! — гаркнул Ревелл, но Уордмэн уже хлопнул дверью и был таков.

Ревелл откинулся на подушку. Оставшись в одиночестве, он вновь предался размышлениям о страхе. Он боялся черной коробочки, особенно теперь, когда знал, как она действует, боялся до такой степени, что сводило желудок. Но был и другой страх, более отвлеченный и умозрительный, однако ничуть не менее жгучий. Страх потерять себя. Он неумолимо толкал Ревелла на новый побег, а значит, был ещё острее.

— Но ведь я не думал, что будет так погано, — прошептал поэт и вновь мысленно начертал эти слова на потолке, только теперь уже — красной кистью.

Уордмэну загодя сообщили, что Ревелл выходит из лазарета, и тю-ремщик караулил поэта под дверью. Ревелл немного похудел, даже вроде бы постарел. Прикрыв ладонью глаза, он посмотрел на тюремщика, бросил: «Прощайте, Уордмэн» и зашагал на восток.