— Ну вот, — огорчился Серзак. — Хочешь, как лучше…

— Но для начала мне нужны средства, — продолжил Конан. — Поэтому я пойду с тобой.

Серзак просветлел ликом и принялся разглагольствовать дальше, забыв о еде. Он говорил о невероятных вещах, о том, что смертному не дано было знать, ибо смертный не может столько вместить в свою короткую жизнь.

— А когда мы остановились посреди пустыни и верблюды наши умерли все до единого, — говорил Серзак, — я сказал: не плачьте, любезные мои друзья, выручившие меня из стольких бед, столько раз возвращавшие мне драгоценную жизнь. Клянусь вот этими глазами, — Серзак показал на свои глаза, — и солнцем, которое они сейчас видят, что не пройдет этот день, как мы попадем в Луксур и будем сидеть у благоухающих вод, есть сочные фрукты и наслаждаться пением и танцами дивных прекраснобедрых женщин. Они не поверили мне, решив, что я сошел с ума от жажды и палящего солнца. Но тут налетел самум, этот жуткий бич пустыни, солнце скрыло свой лик. Тьма, чернее которой нет даже в преисподней, повисла над пустыней. Нас подхватило вместе с нашим товаром и понесло по воздуху. Мы видели летящие вместе с нами тысячелетние баобабы, огромных змей и скалы с растущими на них деревьями. Долго смерч кружил нас в бешеном танце, долго глушил наши уши воем и низким гулом воздушных барабанов. Мы видели, как тьму прорезали молнии и под нами разверзались бездны. Однажды мы даже увидели город с кричащими людьми, город, на который накатывалась огненная лава из раскрывшей свое чрево горы. Но неожиданно смерч прекратился и опустил нас прямо на базарную площадь. Люди тотчас окружили нас. «Что это за город?» — спросили мы. «Луксур», — отвечали нам… — Серзак запнулся, видя, что Конан напрочь потерял интерес к его повествованию.

Северянин вглядывался сквозь дым и чад, и на лице его постепенно проявлялась улыбка.

— Пожалуй, теперь у меня есть время, — заявил он и пошел толкаться к двум только что вошедшим женщинам, которые оглядывались в поисках подходящего места.