— Но ведь ничего этого не случилось. Если я буду опасаться всех возможных опасностей, я просто вообще не сдвинусь с места, и, в конце концов, умру от жажды, голода и неподвижности!

— Кроме того, — продолжал Серзак, не обращая внимания на слова спутника, — у тебя есть отвратительная манера пить неразбавленное вино. Уверяю тебя, многих она привела к гибели. А женщины — разве в них есть то, что делает их настолько привлекательными, чтобы рисковать из-за них? Я понимаю, рисковать из-за денег, из-за знания, рисковать ради защиты собственной чести. Но женщины… Ну скажи мне, друг мой, что в них хорошего? Разве не безумен тот, кто губит свою плоть, испытывая страсть к этим коварным созданиям? Посуди сам, если бы ты не оставил из-за женщин меня одного среди этой банды оборванцев, разве вылили бы мне вино на голову? Причем, мое вино, за которое я отдал свои кровью и потом заработанные деньги? А я ведь всего-навсего невинно заметил, что у одного из окружавших меня уважаемых людей внешность соответствует его уму!

— Если бы ты был трезвым, ты не стал бы этого делать, Серзак, — с сознанием правоты ответил Конан.

— Я не мог позволить тебе одному сойти с ума.

Конан был уже не рад, что затеял этот разговор. Лучше бы ему не раскрывать рта, что несомненно лишь способствовало бы их скорейшему продвижению в сторону восточных ворот. Серзак, вынужденное молчание которого, окупалось теперь сторицей, вполне мог говорить до утра, если бы из темноты не вынырнули три мрачные фигуры.

— Вот мы и встретились, — сказала одна из фигур.

Лунный свет упал на нее и Конан тотчас признал разбойника из «Стойла Единорога» с бельмом на глазу.