— Ты один меня понимаешь, — смилостивился хозяин. — Нет, я не стану тебя продавать. Ни в невольничье войско, ни куда-либо еще. Ты лучший мой раб, и годишься как для бесед, так и для личной охраны. На тебя единственного я могу полностью положиться. Ты, как истинный друг, не покинешь меня ни в беде, ни в чрезмерной радости. С тобой я мог бы направиться в стан к своему злейшему врагу и ни мгновения не сомневался бы в том, что ты не предашь меня ни при каких обстоятельствах.

Господин до того расчувствовался, что даже пустил слезу. В порыве раскаяния он обнял Шашигару и горячо поцеловал в щеку.

— Да, хозяин, — ответил Шашигару. — Преданнее меня никого нет на свете. Я легче расстанусь с жизнью, чем осмелюсь хоть в чем-то отойти от воли своего истинного господина.

Ночью, когда мимо дома в первый раз прошла стража, Шашигару тихо поднялся со своего ложа и вытащил из-под подушки приготовленный и заранее наточенный до остроты бритвы нож. Нож был из предосторожности завернут в кусок темного шелка. На соседнем ложе, причмокивая губами, ворочался толстозадый раб. Он был ненавистен Шашигару, и безумно хотелось убить его, но воля истинного господина, великого Горкана, никак не касалась этого жирного борова. Шашигару постоял над ним несколько долгих мгновений, затем вышел из рабской опочивальни, бесшумно ступая. Галерея вдоль всех комнат второго этажа была пуста. Никому не вздумалось ни поесть среди ночи, ни сбежать к любовнику, ни выйти по нужде. Шашигару подкрался к опочивальне хозяина и открыл хорошо смазанную дверь. Он сразу услышал могучий храп. Хозяин спал на спине, положив под голову огромную пуховую подушку.