Танго начиналось: юноша, напудренный, с синими тенями в впадинах, женщина в платье открытом, льющемся шелком, шифоном, - приникая, сближаясь, замирая, цепенея, сковываясь судорогой; наклонялся губами над ртом, звал, мучил, близился, уклонялся. Так, цепенея, прошли по сцене, - наконец, запрокинул ее на руку, замершую, обессилевшую. Мужчины зааплодировали, женщины щурились, смотрели в лорнеты, - легкий запах духов, табака, пудры плыл. Зоя выступала, читала Бальмонта, сжимала худые руки, с голосом звенящим, впадиной ключицы, глазами прекрасными. Чай был удачен, - для жертв войны очищалось: на махорку, портянки, бумагу.

Адвокат после чая звал в ночное кафе: в кафе выступали поэты. Ехали на извозчиках сквозь Москву капельную, мартовскую. В высоких пролетках было непривычно свежо, в тумане светились желтые, ярые аптечные шары. Снег лежал бурый, кучами, прохожие в лужи проваливались, - в кафе поэтов было дымно. Публика сидела, дожидалась скандала, - на желтых стенах, пестро размалеванных, блестел пот. Поэты в голубых, оранжевых кофтах прогуливались, как борцы в антракте. В оранжевой кофте вылез, наконец, на эстраду, прорычал, обругал публику; публика аплодировала довольно. Поэт продолжал рычать, ругал, потрясал кулаком; девушка сероглазая, уже с карминной верхнею губкой, глядела на него восхищенно, комкала платок.

Нина у входа шепнула Мэри, чтобы задержалась, уедут вместе: повезла к себе. Квартиру пустую, роскошную, холостую, открыла английским ключом. В маленькой гостиной - принесла коньяк, фрукты, поставила на пол, села с Мэри на медвежью шкуру. Отпили коньяку, Нина, в губах держа красную виноградину, потянулась с ней к Мэри, вдруг опрокинула ее на спину, стиснула, припала к губам, размыкала их, жалила, рвала с нее платье; к голой припала груди.

Светло-зеленое, лягушечье, лилось, лилось, смывало визитки, сермяги, заливало землю. М-сье Жозефа удалось устроить - хоть тоже в светло-зеленом, но бегал с саквояжиком причесывать - числился санитаром при лазарете.