- Маленькая неряшливость ведет за собой большую ошибку, - принялся рассуждать Трофим. - Не довел ведь до полного оцепенения. Нельзя внушать донору, что он беспросветно виноват. Должна быть оставлена надежда, что в него верят.

- Галина теперь его ненавидеть будет...

- Что ты! Акт произошел слишком быстро. Просто при общении с ним будет возникать непонятное напряжение. Дама она нервная и этого топтуна к себе уже не подпустит... Насосался гад всех валорисов! - не без зависти отметил Трофим. - Но, кажется, недолго длилось счастье дяди Коли...

Из смежной комнаты появился Петр Петрович, начальник отдела, и поманил к себе в кабинет Николая Евсеевича.

- Вот она, централизация. Не для себя старался, - злорадно прошептал Трофим, - смотри, какие рожи корчит.

И действительно - лицо Николая Евсеевича выражало "последнее прости". Летягин хмыкнул.

- Твоя афиша не лучше была перед тем, как он тебя сегодня приголубил, напомнил Трофим.

- Как?..

- Уже. И так будет всегда, пока блеять не перестанешь и не начнешь рыкать в ночи. А теперь пошли к следующей двери и полюбуемся Петром Петровичем.

Петр Петрович немало говорил о летягиновщине и сей феномен не ставил в вину Николаю Евсеевичу, но постоянный рефрен: "Вам не стоило полагаться на собственные силы, ведь и у вас они не безграничны" отражался на лице начальника сектора тенью беспомощности и покорности. Голова Николая Евсеевича стала никнуть, а нос у Петра Петровича - удлиняться и утончаться. Когда процесс увенчался созданием хоботка, на виске у младшего начальника расцвел и, тихо побулькивая, раскрылся красный тюльпан. Как большой шмель старший начальник опустил хоботок в чашечку и втянул столько крови, что стал шире в плечах, и расстегнул, отдуваясь, пуговицы пиджака.

- Плохой солдат, а хорошо стреляет, - восхитился Трофим.