- Я хочу вернуть вам пятьдесят второй год, - ответил Посланец. - Вы красиво прожили жизнь и заслуживаете награды. Кожа обретет упругость, куда и подеваются морщины, а волосы вновь засияют золотом, как у настоящей дочери Солнца... Дети вас поймут. Единственное - надо будет переехать куда-нибудь. Чтобы не пугать людей и не вызвать кривотолков.

- Ты слышишь, Ваня?! - всхлипнула Мария. - Это похоже на сказку.

У Бартошина на миг поплыла под ногами земля. Оттуда, из тридцатилетнего далека, потянулась к нему золотоголовая первокурсница. Губы ее, пахнущие вином и грушами, таяли под его напористыми губами, колючий орден, зацепившись за платье, вонзался в тело (он тогда не почувствовал, а Маша не сказала). И летела, летела в открытое окно паутина бабьего лета, застила глаза.

Иван Никитич даже зажмурился, чтобы не показать, что с ним происходит, хрипло напомнил:

- Завтра Виталий приезжает.

- Вот видите! - обрадовалась Мария. - Не с руки нам за молодостью гоняться.

- Дети, конечно, поймут, - заговорил тихо Бартошин. - Умом поймут. А сердцем вряд ли привыкнут. Родители-ровесники? Чудно это, непонятно. Природа во всем соответствие любит. Зачем же ее ломать?

Мария благодарно глянула на мужа, смахнула слезы.

- Видать, хороший вы человек, хоть и существо неземное, - сказала она Посланцу. Тот в знак согласия кивнул рыжей головой. - И верю я всему вами сказанному, потому что, когда крылья стирала, поняла: живые они, теплые. Но вот подарка вашего, хоть он и царский, не хочу.

Мария замолчала, отвернулась к окну. В саду уже погас свет дня.

- Оставьте нам наш сентябрь, - сказала она. - Вы, может, не поймете, но в нем тоже есть радости.

- Вон уже одна спешит - радость-то, - забеспокоился Иван Никитич, увидев на улице Мироновну. - Не вовремя как.

- Я вас охраню, - сказал Посланец, не глядя в окно. - Она не войдет в дом.