Час за часом Зигфрид развлекал киммерийца разговорами, а для трапезы деликатно отошел от пещеры подальше, чтобы не смущать узника своим чавканьем.

Всей душой королевич уповал на то, что трагическое недоразумение скоро разрешится.

Куда там!

Вопреки страстным предостережениям снаружи, Конан совершил еще одно кощунство – не выдержав голодного бурчания в своем брюхе, он поужинал волшебным сердцем Фафнира.

И тут началось самое страшное.

В полном согласии с устным преданием народа батавов, потаенное драконье знание, квинтэссенцией которого было пропитано его сердце – знание сложное, кружевное, многоэтажное, – проникло в плоть Конана и, быстро растворившись в соках и желчи его крепко сбитого тела, начало исподволь овладевать всем существом киммерийца, по иронии судьбы отродясь ни к каким знаниям не стремившегося…

Зигфрид почувствовал, как на глазах вновь накипают слезы, когда там, за дверью, Конан заговорил на языке небеснорожденных драконов. Теперь вместо хулы и жалоб с уст узника срывались тяжелые, как свинец, слова, заклинающие стихии и сферы.

На поляне перед дверью, где коротал время Зигфрид, начало твориться нечто апокалиптическое – зазеленели, а потом и зацвели дрова, заготовленные Зигфридом для ночного костра, выцветшая трава на поляне налилась вдруг живоносным соком, из нор изошли мыши и пауки, один из которых, самый шустрый и брюхатый, принялся плести серебристую сеть прямо над входом в пещеру. Полил по-летнему теплый дождь…

Не решаясь уйти далеко, Зигфрид затаился за утесом поодаль (на сей раз он поклялся именем своей возлюбленной Сигизберты, что не покинет отважного горемыку в беде – что бы ни случилось). Обливаясь холодным потом, он наблюдал, как магические вибрации из-за двери раздвигают скалы, как в глубине серых ран блещут самоцветные жилы, как тут и там на камнях, на земле, образуются каверны и вспухают зловещие будто бы гнойники, как начинают они, эти крохотные вулканы, изливаться чем-то химически зловонным, и этих жерлиц уже не счесть, не счесть!