Я послушно поднимаюсь и усаживаюсь. Нечеловек, видимо, встревожен. Голос его звучит сухо и требовательно:

— Каким образом у тебя возникла мысль о голограммах?

— Мне показалось это логичным.

— Ты всерьез веришь в свое предположение?

— Нет.

— С кем помимо меня ты делился своими выводами?

— Ни с кем.

Мои ответы оказывают на него благотворное влияние. Поза становится менее напряженной, голос — более доброжелательным.

— Смешно, малыш, — ухмыляется он, — но самую малость ты угадал. — Теперь он снова похож на Богдана-человека. — Ну ладно, перейдем к делу. Ты узнал то, что требовалось. — Он не спрашивает — утверждает.

Я киваю, как болванчик.

— Да. — И начинаю четкий, обстоятельный, без лишних слов, доклад. Выдаю информацию.

Богдан внимательно слушает, время от времени задает вопросы. Но в целом — доволен. Видимо, я справляюсь неплохо. Могу гордиться. Вот только неспособен. В настоящий момент я машина. Не более. Я пил из принесенной им бутылки. Психотропное средство, изготовленное инопланетянами для людей, в красочной лже-французской упаковке. Оно действует на меня в течение получаса после того, как произносится ключевая фраза; У них все рассчитано. Английская пунктуальность: когда пить, когда бить — по минутам. И никаких следов химической диверсии в организме. Так мне объяснил Богдан, когда любил еще порассуждать вслух о Земле и человечестве. В нем и правда многое от мальчишки. Не знаю, сколько ему там лет, может — двадцать, может — тысяча, но покрасоваться он не прочь до сих пор. В обеих ипостасях.

Когда, в очередной раз сняв с моей памяти завесу принудительного забвения, Богдан впервые почувствовал на своей шкуре, что я могу быть опасен, он был немало удивлен. Не знаю, с какой целью, но я-машина услышал от него самые серьезные заверения. «Ты не должен нас ненавидеть, — убеждал он. — Мы не питаем к вам ни малейшего зла. Да, мы преследуем определенные цели, но вы, люди, имеете к ним лишь косвенное отношение.