Он сдержал слово — открыл врата кровью скрученного нами надсмотрщика. Сдержали свое слово и мы: до последнего отбивались — заступы против сабель — от лезших в забой угринов, что, почуяв неладное, набежали муравьями. И когда полыхнуло из очерченного Менахемом знака нездешним зеленым светом, не раздумывая метнулись туда, напоследок разбив глиняную чашу с кровью — так, по словам козарина, закрывались врата, так — и словами, которые он кричал уже из-за порога. Полыхнули и угасли колдовские ворота — и последнее, что я увидел в них — нездешний ужас на лице тающего вместе с ними стражника, кинувшегося вслед нам. Не ведаю и ведать не хочу, куда он попал на перепутье мира людей и тех краев, где судьба довела мне доживать век.

Все мы, кроме козарина, получили памятки от угорских клинков — кольчуг на нас не было, щитов тоже, да и кайло против сабли неважная защита. К концу первого дня умерли трое — полянин Алвад, Клек и Лидогост. Мой побратим. Мы с печенегом зря искали нужные травы, травы, которыми останавливали кровь и гнали из ран заразу. Здесь не было их. Здесь не было трав вообще — пестрые мхи и торчащие из них удилища степных усов. И заговоры наши были бессильны. Темир не мог воззвать к Вечному Синему Небу и звездам — небо здесь было с прозеленью, темное, вместо звезд — болотные светляки, сошедшиеся в чужие узоры. И я не мог просить о помощи красное Солнце и Зарю-Заряницу, глядя на комок зеленого разлапистого пламени на подернутом патиной своде. Мы схоронили побратимов под грудой камней. Дерева для костра не было, и мы не знали, кого позовет дым в этой неведомой степи. На второй день печенег провалился в западню ловчего ямника. Мы заступами прикончили мерзкую тварь, но Темиру помочь ничем уже не смогли — только облегчить мученья, перерезав глотку отнятой у убитого стражника саблей.