«Не знаете, где я могу раздобыть гитару?»

Филдинг о периоде 1950–1980 годов:

«В астрологию никто больше не верил, вы должны это понять, она отошла как буги-вуги. Другое дело, наука и рационализм — прогрессивные лабухи только это и толкали».

Он улыбается в камеру. Пластическая операция, наделившая его ленноновской ухмылкой, удалась на славу. Даже специалисты «Корпорации бессмертия» не заметили её следов.

Филдинг страдает странными периодическими потерями сознания. Он перестаёт чувствовать прикосновение манжетов рубашки, дуновение прохладного кондиционированного воздуха у шеи. Окружающий мир будто растворяется в чернильной тьме… а через мгновение всё вдруг приходит в порядок. Он слышит отдалённый шум транспорта. Судорожно, рефлекторно сжимает баллончик в руке и тонет в оранжевых парах. Набирает полную грудь воздуха, шумно выдыхает. Кисловатый привкус испарений придаёт ему сил, перед мысленным взором возникают картины.

«Каждая эпоха отмечена своими удовольствиями, — читает Филдинг на библиотечном экране. — Двадцатый век познакомил с высокими скоростями и искусственно вызванными галлюцинациями. И то и другое в конечном счёте оказалось опасным и тем самым ещё более притягательным. Двадцать первый — ввёл невесомость, безвредную, если не считать проблем адаптации к весу в случае злоупотребления. В двадцать втором — появились акваформы и ещё что-то», — но этого «что-то» Филдинг не в состоянии ни понять, ни произнести.

Он выключает экран и зовёт на помощь Херманна.

Трудности в понимании.

У стойки вместо нормальной еды ему подают какую-то пасту. Он с отвращением отталкивает её.

— Неужели у вас нигде нет гамбургеров?

Низкорослый мужчина за стойкой сгибает руку, недвусмысленно складывает пальцы и уходит. Сухопарая женщина рядом с Филдингом не сводит с него глаз, потирая большим пальцем страшный шрам у себя на боку. На ней только оранжевые шорты и туфли; под мышкой явно спрятан кинжал.