Тот день обрушился на него снова — едва выдавленный вопрос, презрительное недоумение в ее взгляде и голосе, и разрытая ногтями земля, и завернутый в тряпку иссохший, сморщенный, каким-то чудом не отысканный еще ни крысами, ни бродячими псами кусочек человеческой плоти, в пригоршню — сын. Его неродившийся сын. Он брел по улицам, прижимая к груди этот кусок мяса, баюкая его и что-то шепча, пока не уткнулся в кого-то. Черная Грета, немка, была повитухой и сводней, помогала и в иных делах, и в этом наверняка тоже — но в тот миг она была просто человеком, человеком, который знает, в чем дело.
«Перестань реветь! — тряхнула она его за плечо с неженской силой. — Ты хочешь с ним говорить?».
«ЧТО?!».
«Я спрашиваю — хочешь с ним говорить?».
— …Я хочу, чтобы ты привел мне маму! — голос налился ледяной силой и резал уши. — Я хочу, чтобы ты привел мне мою маму!
— Да!! — выкрикнул он, заслоняясь руками от этого голоса, становившегося нестерпимо звонким — но ничуть не громче прежнего при этом. — Хорошо, сынок, хорошо… я… постараюсь… я приведу…
— Хорошо, отец. — в иссякавших струйках побелевшего дыма лицо оставалось по прежнему стылым.
— Хорошо, сынок, хорошо… — бормотал в изнеможении Лайонас Крукис, стоя на коленях и вытирая русским соболем мокрое грязное лицо.
Из кустов малины в сосняке за всем этим с ужасом наблюдали два глаза, похожие на голубичины, вдавленные в сырое тесто. Их обладатель перевалился — и с барсучьей нескладной шустростью побежал прочь.
* * *