Но дело было не в том, что одинокая еженощная мука тянулась уже полгода и он давно не знал цены своего молчания.

Он мог молчать до смерти. Тело, и прежде-то бывшее в его глазах лишь повседневной одеждой души (хотя многие однокашницы полагали иначе), он теперь не считал своим вовсе.

Ослабела именно душа. Не разум, не воля – душа. Пашни, разбухшие от талой воды, вязкой черноземной рябью проносились сквозь нее, не радуя, перехлесты проводов змеились сквозь нее, не вызывая отклика, а переведя взгляд выше, он подумал – «верх»... Хотя увидеть хотел небо.

Мир пролетал сквозь душу; стало быть, душа обессилела до последней степени; стало быть, душа умирала, ее ничто не держало. Кроме тонкой цепи, которая тянулась от правого запястья к упору откидного купейного столика; кроме прозрачных жестких зрачков сопровождающего офицера.

(Почему человек так устроен, что для высвобождения души должен изничтожить или хотя бы непоправимо повредить свое до омерзения живучее мясо?)

Офицер стоял в коридоре и в купе как будто не смотрел. Но этапируемый знал, что все невеликое окружающее пространство размечено взглядами надзирателя от угла до угла, что весь воздух пронизан «траекториями визуального слежения».

Еще месяца два назад ему казалось, что если наткнуться на них с размаху, можно в кровь изрезаться, как о проволоку.

Офицер навел взгляд на его висок; подождал, пока он почувствует – он всегда чувствовал их взгляды, как неприятный зуд в той части тела, куда нацелены офицерские зрачки, – и отвернется от окна.

– Как вы себя чувствуете?

У него не хватило сил даже подумать об офицере плохо.

Да офицер, в общем, и не заслуживал. Он обладал равнодушной корректностью арифмометра. Три раза в день просил у проводницы ресторанное меню для подконвойного; если тот задумывался над этим меню дольше двух-трех минут, взглядом давал понять, что пора бы уже и выбрать; сообщал заказ проводнице; помогал ему усесться за столиком, ни разу не причинив при этом боли; неизменно предлагал столовое белое, которое заказывал себе, и, услышав отказ, наливал ему из графина воду; осведомлялся о самочувствии; по первой просьбе без малейшей брезгливости извлекал из-под койки госпитальное судно...