Арсей сел.

— Вода есть? И полотенце подай.

— Только оно у меня того… ну, я им уже утирался.

Арсей дернул уголками губ, вроде усмешку обозначил.

— Князю плакать не должно. Воду. Полотенце. Быстро.

Воды в кувшине оставалось мало. Скупо выливая Арсею на сомкнутые лодочкой руки, Есень спросил:

— Да как же — не должно, если по отцу?

Князь повел лопатками:

— Вот так. Никто слез видеть не должен. А слуги заметят, быстро по замку разнесут.

— Я молчать буду, — Есень подал полотенце.

— Знаю.

Есень знает, как быстро расходятся по деревне сплетни. Так по замку — еще быстрее. Только с утра в княжеском зале шумели, а еще полдень не подкатил, как все перешептываются: мол, вроде как Арсей батюшку из-за наследства к Верховному отправил.

Во дворе полуденное солнце жарит. Вед приезжий в куцей тени устроился, перебирает нанизанные на нитку разноцветные бусины; лицо у веда недовольное. Кузнец хмуро посматривает, почесывает литое плечо. Слуги с любопытством пялятся, как двое солдат столб вкапывают. На крылечке под навесом знать разряженная: дальние родственники да приживалы. У этих рожи траурно-постные.

Сотник попробовал качнуть столб: хорошо стоит. Кликнул веревки принести. У Есеня в желудке холодком пробрало, как лягушку сглотнул. А ну Верховный не захочет в людские дела мешаться, в прошлом году ради Геньки-плотника не захотел же. Геньку в конокрадстве обвинили, как ни клялся плотник, а все равно веры не было. Вот тогда он с отчаяния и крикнул: "На милость Верховного!" Невиновен Генька был, лошадей потом аж за Холминками сыскали. А только нож не остановился, вошел под ребра.

На крыльцо вышел князь, раздвинул шушеру разряженную и зашагал по двору. Босой, в тонких штанах. На голой груди золотая цепочка с ликом Верховного поблескивает. Кузнец рядом с Есенем молитву-оберег на отрока Арсея зашептал. Лягушка в животе у Есеня уже не одна, а сотоварищи. Прыгают, падают холодными липкими брюшками. Мрыг укуси, Арсей же князь! Вбил бы шепотки обратно в глотки вместе с зубами, чем так рисковать.