Князь лицом к солнцу встал, прислонился спиной к столбу и руки над головой вскинул. Сотник шепнул что-то, но Арсей возразил громко:

— Чем с таким оговором жить… Вяжи давай. На милость Верховного!

Веревка на совесть обвила руки — не туго, но и не вырвешься, — заставив князя вытянуться. Солдаты скамью приволокли, рядом поставили. Сотник нож положил, закашлял напоказ и махнул головой веду, мол, ты говори.

Голос у веда зычный, таким со стен командовать:

— Жизнь отрока Арсея передается во власть Верховному. Коли признает Верховный невиновным отрока Арсея, то отведет от него железо. Если же погибнет отрок Арсей, то вина его доказанной не считается, потому как неведомо, зачем его Верховный к себе призвал. Срок испытанию до заката.

Сотник скрестил руки на груди, на крыльцо посматривает. Кто-то должен решиться князя ножом пырнуть, пока срок не выйдет. Иначе и затевать не стоило. Но перетаптываются на крыльце да вздыхают.

Чуть сдвинулось солнце, удлинилась тень от столба. Руки у Арсея затекли; шевелит пальцами, кровь разгоняет. Промокла от пота траурная лента на лбу. Есень уж и стоять умаялся, присел на землю. С крыльца никто ни уйти не решается, ни на двор ступить. Арсей туда поглядывает, обжигает злой усмешкой. Ох видится кому-то беззащитный князь лакомой добычей, так бы и отправил наследника следом за отцом. Нож — вот он, лежит, искушает. Да боязно: вины Арсея нет, а ну вмешается Верховный, как потом оправдываться будешь? Боятся враги. Боятся друзья: неисповедимы думы Верховного, призовет к себе отрока, а ты убийцей князя окажешься.

Спеклись губы у князя. Никто воды ему не поднесет — нельзя обряд нарушать. На крыльце уже и не вздыхают, кто на ступени сел, кто навалился на перила. Один сотник стоит точно каменный, даже пот со лба не утрет. А солнце застыло как к небу приколоченное. Палит. У Есеня рубаха к телу прилипла, желудок от голода подвело.