21 августа 1941 года. Дневник прячу в обычное место до 46-го.
На Западном фронте опять без перемен.
Да помилуй же меня хоть на этот раз! Что за охота тебе так со мной играться!
Запись скверным стальным пёрышком, скверные лиловые чернила:
9 апреля 1946 года. Осталась ещё целая жизнь, 31 год. Поживём!
Гришу-Кабанчика, сапёра, раздавило танком под Истрой. И семья его вся погибла, отдавать медальон некому.
Федя, как всегда, убит в 42-м при отступлении от Харькова. Серафима высохла, одни мощи остались. А Светка вымахала в красивейшую кобылу.
Умертвие на проспекте Грановского
Алексей Т. закрыл тетрадь и осторожно положил её на край стола.
— Странная манера, — рассудительно произнёс он. — Что это может значить — «убит, как всегда»? Слушай, это не мистификация?
— Нет, — ответил Варахасий. — А тебя только это удивляет?
— Н-нет, конечно… Слушай, ты уверен, что это не мистификация?
— Уверен. К сожалению, уверен.
— Почему же — к сожалению? — удивился Алексей Т.
— А потому, дорогой, что я не литератор, а следователь прокуратуры, и я не люблю в жизни неразрешимых задачек.
Приятели помолчали. За окном сделалось совсем светло, небо очистилось над домом напротив и стало бледно-голубым. И тихо было, тихо отчётливой тишиной июньской белой ночи.
— Ладно, — сказал Алексей Т. — Ты своего добился. Ты меня поразил. Можешь быть доволен. Теперь, если позволишь, по порядку. Можно вопросы?
— Изволь, — сказал следователь городской прокуратуры Варахасий Щ. — Любые. Даже такие, на которые мне не ответить.
Невооружённым взглядом было видно, что он доволен. Алексей Т. собрался с мыслями.
— Так, — произнёс он. — Во-первых. Кто такой этот Никита Воронцов? Или нет, расскажи сначала, как эта тетрадочка попала в прокуратуру. Так будет интереснее.