- Если применить высокие температуры - эту горстку пепла можно превратить в пар, - настаивал Витя на своих способах.

Больше следователь не приходил в институт, видимо, они поставили крест на этом деле.

Примерно через неделю в ящике своего рабочего стола я обнаружил тетрадь, исписанную торопливым почерком. Почерк принадлежал Брюхановскому - никто, кроме него, не делает таких острых углов у букв "д" и "у" и не опускает книзу по правому полю листа концы строк - они у него висят, как бусы.

На первом листе было написано краткое обращение ко мне:

"Виталий Николаевич!

Убедительно прошу вас сохранить эту тетрадь до моего возвращения. Все, что случилось с нами, я описал в ней. Если через полгода мы не вернемся, можете показать мои записи Геннадию Андреевичу и вообще кому угодно".

Я ждал ровно полгода. Когда человек надеется на твою честность, обмануть его невозможно. Шеф посмотрел на это дело иначе: мне крепко досталось от него за то, что я не показал ему записки Брюхановского сразу.

Вот они.

"То, что я пишу, может показаться бредом безумца. Убедить могут только факты. Они есть - наше исчезновение. Да, я виновен в гибели Синельниковой, но я не убивал ее. Сейчас я делаю последнюю попытку спасти ее. Либо мы возвратимся вместе, либо я погибну тоже.

Я любил Светлану. Любил безумно и страстно. Впрочем, влюбленный - это всегда безумец. Человек уравновешенный и спокойный не может любить. Это мое мнение. Увы, о взаимности я мог лишь мечтать, Света только терпела меня и разрешала ухаживать за ней. Это все, чего я смог добиться. Она разрешала любить себя, делать ей подарки и в знак благодарности называла меня Котиком. Но любить меня она не могла. Мы, как говорится, были совсем разные люди. Она считала меня сухарем, ученым червяком. В самом деле, для меня не было жизни вне стен института, разве что в библиотеке.