— Не хуже, — сказал Брис, — но и не лучше.

Гарамюш поправила юбку, теперь стали видны никелированные застежки, которые крепили ее чулки к резинкам. Она постаралась расположиться так, чтобы с каждой стороны они выглядывали в равной степени.

— Как вам нравятся мои ноги? — сказала она Брису.

— Послушайте, — сказала Коринна, — вы не умеете себя вести. О таких вещах не спрашивают.

— Вы бесподобны, — сказал Коринне Жак. — Будь у вас такая же физиономия, как у нее, вы бы тоже выставляли напоказ ноги.

Он посмотрел на Сатурна Ламийского, и тот не отвернулся, а лишь сосредоточился на чем-то весьма отдаленном.

— Не перекинуться ли нам в картишки? — сказал Раймон.

— К черту! — сказала Коринна. — Разве это развлечение? Мне больше нравится болтать.

На секунду все почувствовали замешательство — и все знали почему. Брис рубанул с плеча:

— Нет ничего хуже, коли в купе кто-то не хочет отвечать, когда к нему обращаются, — сказал он.

— Надо же! — сказала Гарамюш. — Вы же ведь на меня посмотрели, перед тем как это сказать! Я вам что, не отвечаю, что ли?

— Да не о вас речь, — сказал Жак.

У него были каштановые волосы, голубые глаза и красивый бас. Он был свежевыбрит, а кожа на его щеках отливала синевой, как спинка сырой стерляди.

— Если Брис подразумевал меня, — сказал Раймон, — надо было об этом так прямо и сказать.

Он еще раз взглянул на Сатурна Ламийского. Тот, казалось, был погружен в свои мысли.

— В былые времена, — сказала Коринна, — знавали немало средств, чтобы развязать людям язык. Инквизиция, к примеру. Я читала кое-что об этом.

Поезд шел уже быстро, но, несмотря на спешку, все равно успевал каждые полсекунды повторять своими колесами одни и те же замечания. Ночь снаружи выдалась грязной, и в степном песке лишь изредка отражались одинокие звезды. Время от времени какое-нибудь дерево протянутыми вперед листьями хлестало по лицу холодное стекло, занимавшее почти всю стену купе.