Тьма внизу, зато над тучами - луна. Большая, что прожектор. Для влюбленных старается.

Незаметно для себя он задремал и очнулся прямо перед посадкой. Снаружи серело, видна была тайга, тайга и снег.

- Отдохнул, герой? - Юрковский опять смотрелся молодцом. Умеет собираться, умеет, не отнять.

- Где мы, не пойму?

- Сейчас, недолго осталось. - И действительно, тайга надвигалась, ближе и ближе, затем показалось поле, бетон, фермы. - Новосибирск, друг мой, резервная столица.

Движение прекратилось нечувствительно, забытый бокал на столе не покачнулся. Это вам не на Венеру садиться, дорогие товарищи.

Через полчаса они были в зале ожидания - так определил для себя Быков комнату, в которую они попали из перехода метро. Над ними хлопотали не то парикмахеры, не то гримерши - подправляли прическу, пудрили кожу. Быкова заставили переодеться в парадную форму, выданную тут же, - "это теперь ваша". Сидит ловчее, чем своя, и материя добротная, но - покоробило.

- Ничего, Алексей, искусство требует жертв. Это для кинохроники. - Юрковский подмигнул, но вышло невесело.

- А где остальные? Миша, Иоганыч? - И, словно услышав, из другой двери, не той, откуда пришли они, показались и Крутиков, и Дауге.

- Гриша, - шагнул было к нему Быков, но тут их позвали:

- Проходите, проходите, товарищи! - звали так, что медлить было - нельзя.

Он пропустил всех вперед - Юрковского, Мишу, улыбнувшегося им какой-то смущенной, даже тревожной, улыбкой Дауге - и пошел рядом с последним, искоса поглядывая в застывшее, серое лицо Иоганыча. И шел Гриша не своим шагом, легким, даже разболтанным, а ступал на всю подошву, твердо и в то же время неуверенно, так ходит застигнутый врасплох пьяный сержант перед нагрянувшим командиром полка.